[X] Помощник

[vvk]

Введение...

Она протянула ему чистую тетрадь в зелёной обложке.
- Пиши: «Вожатый внимательно вглядывается в детские глаза, ибо им дано видеть мир, лишенный горечи. Когда вожатый хочет узнать, достоин ли доверия тот, кто рядом с ним, он старается увидеть его глазами ребёнка».
- А кто такой «вожатый»?
- Сам знаешь, - с улыбкой отвечала она. - Тот, кто способен постичь чудо жизни, бороться до конца за то, во что верует, и слышать горн, доносящийся из озёрной глади.
Он никогда не считал себя вожатым. А женщина, похоже, прочла его мысль и сказала: «На это способны все. И, хотя никто не считает себя вожатым, каждый человек может стать им».
Он проглядел страницы тетради. Женщина снова улыбнулась.
- Пиши о вожатом, - сказала она.



Начало... с продолжением истории. Or, can I ask you about...


- Гляди, зелень, - сказал он, кладя их на стол перед собой. — Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная.
- Ну, - сказал я.
- Посмотри на белую.
- Посмотрел.
- А теперь на красную.
- И чего?
- А теперь на обе.
- Смотрю, - сказал я.
- Так какой ты сам — красный или белый?
- Я? То есть как?
- Когда ты на красную луковицу смотришь, ты комиссаром становишься?
- Нет.
- А когда на белую, становишься монархистом?
- Нет, - сказал я, - не становлюсь.
- Идём дальше, - сказал Чапаев. - Бывают... (тут много ещё чего, но суть близко)
- Ну так ответь мне в конце концов, кто ты?
- Да никто. Никто!
- Дурак ты Петька, ты воспитатель...



- Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Останкино».
Я стоял в покуренном тамбуре электрички. Через грязное стекло проглядывало уже практически вставшее солнце. На плече у меня весела тяжёлая сумка, набитая вещами. Плечо постепенно начинало затекать.
Я поставил сумку на пол. Залез в карман джинсовки и достал оттуда сигареты и зажигалку. За окном пролетали уже знакомые пейзажи. Визуально я отметил несколько рисунков на гаражах. В них было что-то такое, чего не было в остальных. Наверное, автор вложил в них частичку себя. Я не удивился бы, узнав, что это его единственные работы.
Электричка начала сбавлять скорость. Я прислонил голову к стеклу и увидел телевизионную башню. Я приближался к цели. Подняв сумку, я достал вторую сигарету. Поезд качнуло, и я оказался прямо перед дверями. В тамбур вышло ещё несколько человек. Прямо за мной встали две девчонки. Они о чём-то перешепнулись и засмеялись. Я мог их понять. Их смех был вызван тем, как я одет. К тому времени я снял джинсовку и повесил её на сумку между лямок. На моей правой руке было около десяти фенечек. На левом плече виднелась татуировка. На шее болтался амулетик в виде человечка, связанный вручную. Картину завершало наличие на моём лице старых солнечных очков. Джинсы были старыми и затёртыми. На голове была чёрная бандана с черепушками. Я понимал их, я понимал, что они никогда не поймут, что значат для меня все эти нелепые вещи. Электричка остановилась.
Двери открылись. Я сделал шаг вперёд и оказался на платформе. Людей на ней не было. Кроме меня с поезда больше никто не сошёл. Я посмотрел на часы, и понял, что опять опоздал. Уже третий раз подряд я опаздывал. Перехватив сумку поудобнее я быстрым шагом направился к зданию телецентра. На всю дорогу от станции до здания я затратил не больше пяти минут.
Во время того, когда я приближался к цели, в моей голове с быстротой проносились мысли. Кто со мной встанет на отряд? Как я буду без старых товарищей? Кто новый зам.? Будут ли у меня в отряде уже знакомые мне дети, и как они отнесутся к тому, что я стал их вожатым? На все эти вопросы у меня не было ответа. Я знал только то, что я опаздываю уже на полчаса. Меня начала переполнять радость.
Я уже практически бежал, когда я понял, что осталось только подняться по ступенькам, и я буду на месте. Я остановился. Мне показалось, что спешить уже не обязательно. Я присел на самую первую ступень и закурил. Мимо меня проезжали машины. Практически в каждой из них сидел ребёнок. Солнце сильно пекло. Но было как-то особенно спокойно. Мне никогда раньше не было так спокойно. Я понял, что всё будет хорошо.
Я поднялся и медленно начал шагать по гранитным ступенькам. Когда я вышел на площадку с колоннами, меня заметили. Ко мне быстро подошла молодая женщина.
- Я думала, что ты уже не приедешь...
Она осталось такой, какой я её запомнил. Ничего в ней не изменилось за те несколько дней, которые её не видел. На площадке находилось много людей. В основном это были дети. Они кучковались около огромных колонн. Среди каждой такой стаи виднелось пара взрослых людей. Несколько человек кивнули мне. Я ответил им таким же жестом. Среди всего этого балагана бегала большая овчарка.
- Я же обещал, что вернусь. Я вернулся.
- Иди ко второй колонне, там уже стоит твоя напарница. Какая-то она странная.
- Не впервой, мне всегда с ними не везло.
Я улыбнулся и уверенными шагами направился к месту сбора второго отряда. Перед тем, как познакомиться с новой «подругой на 24 дня», я обернулся и посмотрел на телевизионную башню. Я смотрел на неё секунд десять, а потом понял, что я повязан на этом месте, что мне будет его сильно не хватать, но у меня есть ещё 24 дня, чтобы попрощаться с этим чудесным местом
- Привет напарница, меня зовут...


Автобус был забит полностью, свободных мест не было. Я сидел на caмом ближнем к водителю сиденье. В ногах стояла сумка. Мы ехали по Ленинградскому шоссе. Наш автобус был самым последним в колонне. Я полу прикрыл глаза, пейзаж за окном уже успел надоесть, как и кассета в плеере. Я думал о том, что зря выполнил обещание. Нет, мне не было плохо, просто я не хотел ехать опять в это место. Оно уже успело измениться за то время, пока меня там не было, и именно это мне и не нравилось, не нравилось, что что-то там уже не так, как я запомнил.
Зазвонил телефон. Я ответил на звонок, звонил мой бывший одноклассник. Сказал, что видел колонну автобусов. Я ответил, что я еду в самом последнем. Он обрадовался, но я так и не понял причину его хорошего настроения.
Прошло уже больше 2-х часов после того, как я сел в этот автобус. Я задремал. Меня разбудили, когда мы уже приехали к лагерю. Я встал с сиденья.
- Я выхожу первый, остальные за мной. Ничего не забывайте.
Двери с шумом открылись, ветер взъерошил мне волосы. Я сделал шаг и наступил на горячий асфальт. Меня можно было сравнить с тем американцем, который шагнул на луну первым. Я делал такой шаг в третий раз...


«Нельзя сказать, что такое лагерь, каждый должен увидеть это сам!» Негр пододвинулся чуть ближе. В нём проступала какая-то дикая сосредоточенность.


Утро... in army.


Всё это было сказано без всякой подготовки. Я не знал что сказать, даже что и подумать. Какое-то время я бормотал что-то невразумительное, пытаясь привести в порядок свои мысли. Наконец я спросил первое, что пришло в голову:
- Кто такой этот страж?
Дон Хуан наотрез отказался от пояснений, но я так нервничал, что не мог молчать, и отчаянно требовал, чтобы он рассказал мне об этом страже.
- Сам увидишь, - небрежно бросил он. — Он охраняет вход в другой мир.
- Какой мир? Мир мёртвых?
- Нет. Не мир мёртвых и не мир кого-либо ещё. Просто другой мир. Об этом не имеет смысла говорить. Ты сам всё увидишь.


Я проснулся в восемь часов. На душе было хорошо. Я выспался, настроение было прекрасное, и я решил позавтракать вместе с отрядом, в котором я жил. Я встал, оделся, вышел в холл и увидел, как одна из воспитательниц ходит по коридору и будит детей. Я слышал её голос даже в туалете, во время того, как умывался и чистил зубы. Наконец, она разбудила всех, заставила их быстро одеться и вывела на зарядку.
Когда дети стали возвращаться с утренней разминки, я уже успел приготовить себе кофе. Горн на линейку настиг меня в вожатской, когда я убирался. Я вышел на улицу и увидел отряд. Дети стояли парами и разговаривали о чём-то. Начиналось моё любимое представление.
- Это не строй! Хорош сплетничать. Набрать дистанцию между парами. Пересчитываемся.
- Первая... Вторая... Третья... Возникла пауза.
- Заново!
- Первая... Вторая... Третья... Четвёртая...
Так продолжалось до тез пор, пока все пары себя не обозначили. Так начиналось четвёртое по счёту утро в лагере.
Прозвучал горн на линейку. Отряд двинулся на площадку перед флагштоком, а я двинулся по направлению к столовой. Пока я быстрыми шагами пересекал расстояние, до меня доносились крики детей на линейке, они кричали название своих отрядов. Кто-то сказал мне однажды, что отряд - это живое существо. В нём присутствует всё, что есть у человека, даже фекалии. Сейчас, по прошествии месяца, я был склонен согласится с этим определением, уж чего, а фекалий было предостаточно.
Завтрак был отвратительным, как дети могли есть это, я не представлял. Я сидел за столом рассчитанным на четверых. Передо мной были бутерброд и чай. Я посмотрел на стакан чая под углом в сорок пять градусов, как не странно, я ничего не увидел, кроме чаинок и чуть коричневой жидкости. Я выпил чай, и посмотрел на часы. Мне предстояло идти туда, где размещался вход в другой мир. Я был кем-то вроде стража, принимал и отдавал заявление на пропуск в другой мир. Я отправился тянуть свою лямку. У каждого из нас есть лямка. И каждый тянет её по-своему.


Я зашёл в вожатскую. В ней уже был другой я. Он сидел и ухмылялся.
- В чём сила брат? Я отвечу тебе, сила в правде!
- Нет брат, сила в детях, это всё, что у меня сейчас есть. А правды никогда и не было.
Он втянул в себя дым, и медленно растаял. Я огляделся. Комната была залита светом. Свет пронизывал всё, даже меня, хотя я был одет в темную, глухую одежду. Я снял солнечные очки и открыл глаза.


Когда я проснулся было уже светло, птицы весело чирикали за окном.
Вот ещё один день позади, пора сваливать отсюда. Так начался ещё один весёлый день, полный приключений и разочарований.
Первым делом, открыв глаза, я увидел белый, с трещинами, потолок. С трудом повернув голову, я различил на столе пепельницу и бутылку с Кока-колой. Сотовый валялся где-то под столом и весело тренькал. «Чёртова практика…»
Единственная мысль, которая болталась в моей голове.
Отряд медленно просыпался. Уже можно было различить голоса девчонок, которые накладывали на себя свою штукатурку. Голова была очень тяжёлой. Я попытался думать о чём-то другом. «Осталось всего 13 дней, всего 13…»
Посмотрев на часы, я понял, что до мирного моего существования осталось совсем немного, всего 13 минут. Через 13 минут будет горн. Через 13 минут начнётся новая серия телесериала «Кто ты? Кто твои напарницы? Кто твои дети? И что представляет из себя твоё начальство?»
Чёрт… все неудачники!
Я встал, с трудом нашёл зубную щётку, с трудом нашёл полотенце, с трудом вышел из вожатской. Ногам было холодно, я вспомнил, что забыл надеть шлёпки. Но уже не хотелось возвращаться.
Я умылся, почистил зубы. И тут, как на вокзале при объявлении поезда, зазвучал горн. Та-та-та <…>


<…> та-та-та. Наконец отбой. Я уложил детей спать. 22 палата снова упрямилась. Но ничего, страшно устал. Не пойду никуда. Останусь. Одна мысль в голове «Чёртова практика…»
Отряд медленно засыпал. Уже не было слышно девчонок, которые снимали с себя косметику. Голова была лёгкой. Я попытался думать о чём-то другом. «Осталось 13 дней, всего 13…»
Посмотрев на часы, я не смог увидеть стрелок. На меня из них смотрело число 13. Жадно выпивая мои силы. Странно, но мне было очень легко. Закончилась ещё одна серия этого бесконечного сериала.
Чёрт… все неудачники!
Я лёг, ногам было холодно, сегодня просто было холодно. Последнее, что я запомнил, был белый потолок, весь в трещинках…


Inside Moon. Or Camp is a system, break the system.


- И вы знаете, что они сделали?
Эти слова были произнесены с такой издёвкой, что я повернулся и начал смотреть на женщину в центре комнаты.
- Они начали рыть подкоп под забором!
- И что, они там типа обвал ограждения устроили?
- Ни за что не угадаете, что произошло, ладно, не буду испытывать ваше терпение. В эту яму попал воспитатель, и сломал себе ногу.
- Хм, поучительная история!
Что-то не понравилось мне в этой истории, что-то проскользнуло такое правдивое, будничное. Я повернул голову к своему соседу.
- Что-то мне всё меньше и меньше нравится мысль о летнем лагере.
- Ты чего маленький, всё нормально будет. Мы же всё продумали.
- Да, ты прав.
- Чего панику разводить, не ты первый не ты последний! Всё будет в норме, спокойно и не паникуй.


- Я снимаю вас с отряда! Не умеете ничего. Делаю выговор замам. Я снимаю вас, и пусть это будет занесено в характеристику.
Директор повернулся к одному из замов.
- Ты поняла? Вы всё поняли? Чтобы на планёрке сидели уже другие воспитатели. Проверю!
Директор просто орал. Я присел на корточки. В метре от меня стоял мой отряд. Дети плакали. Сквозь слёзы они говорили, что им не нужны новые воспитатели. Но их, как будто, никто не слышал. Я не мог поверить в происходящее. Ещё вчера я был уверен, что всё хорошо. Нет, этого не может быть.
- Этих, кто сбежал, ко мне в кабинет! Сейчас же!
Возле меня оказалась моя напарница. Я посмотрел на неё, она плакала. Её глаза были красными, у неё была истерика.
- Как же... Почему мы? Как же мы теперь...
Я смотрел на неё. Директор уже ушёл. Одна из заместителей подошла ко мне.
- Не волнуйся, ничего в характеристике не будет плохого. Я прошу, только без голодовок в отряде, хорошо?
- Да. Куда мне теперь?
- Будешь в подмене.
- Ладно, только поставьте вместо меня... Лучше него у меня нет кандидатов. Я поговорю с ним, он согласится.
- Хорошо.
Я приподнялся и выпрямился. Дети подбежали ко мне.
- Мы тебя не бросим, нам никто не нужен кроме тебя!
Но я уже думал о другом. О том, куда переезжать, как работать там, в подмене. Я думал, что уже через несколько дней они меня забудут, мне стало обидно, обидно, что кто-то получит всё уже готовым. О том, что если ты где-то выше остальных, то они так радуются, когда ты падаешь...


Дым медленно перетекал из одной плоскости в другую. Солнечные лучи делали своё дело. Они падали и падали нескончаемым потоком. Мне было жалко их. Они проделали такой длинный путь, лишь для того, чтобы потешить меня. Чтобы потешить меня.
Кто я? Хм, это очень сложный вопрос, прежде всего я тот, кого вы сейчас перед собой воображаете. Я отражение в зеркале. Я любимая вещь. Я хорошее воспоминание. Я такой же, как вы.



I think its truth...


Планёрка проходила, как обычно. Зал буфета утопал в свете ламп. Свет был резок и обжигал глаза. Я сфокусировал своё внимание на пустом столе и стульях, стоявших в середине буфета. Само здание, где проходила планёрка, было выложено из кирпича. Оно было старым, и этот возраст чувствовался во всём, что окружало меня.
Стул, на котором я сидел, был очень неудобным. Это неудобство, по моим наблюдением, испытывали все, кто пришёл сегодня на это обязательное мероприятие. К слову, в зале буфета находилось ещё около двадцати человек. Каждый из них излучал какую-то ауру, но какую, вряд ли кто смог бы описать. Мы все чего-то ждали. Каждый, чего-то своего. Я вот, например, ждал, когда это чёртово собрание закончится, и я смогу спокойно принять душ, а потом пойти в четвёртый отряд в гости и напиться с горя. Горе моё заключалось в том, что эти детки весь день орали на КПП так, что у меня дико болела голова. Ненавижу, когда дежурит пятый отряд.
Дверь приоткрылась, не спеша, в зал вошла женщина. На вид ей было около тридцати. Она была не кем иным, как заместителем директора. Женщина прошла между рядами и села за пустующий стол. Воцарилась тишина. Но ничего не происходило. Это был плохой знак.
Скрипнула дверь и в зал вошла ещё одна женщина. Она выглядела чуть старше, чем первая. Она тоже была заместителем директора. Я напрягся. Спина затекла, и жутко хотелось курить. Женщина прошла в зал и медленно села за второй пустующий стул.
- Добрый вечер, - сказала женщина, что была помоложе, - наконец все в сборе! Правда, я не вижу воспитателей тринадцатого отряда.
- Я здесь!
- Теперь вижу, можно начинать.
Женщина выдержала паузу, во время которой достала листок рапорта.
- Первый отряд... Чего молчите, докладывайте, сколько у вас детей?
Я отключил своё визуально восприятие. Эта процедура настолько мне опротивела, что я готов был, повесится на собственном ремне. Поскорее бы всё закончилось.
- Девятый отряд, Машенька. Сколько раз надо повторять, что сначала мы говорим количество девочек, и только после этого - мальчиков! Мне уже надоело повторять это изо дня в день!
Я всплыл из своей дрёмы. Наверное, что-то изменилось в окружающем мире. Я подумал, что, наверное, лучше включить плеер и немного отвлечься. Скрипнула кнопка, и в ушах раздался голос Саши Васильева. Он пытался что-то втереть мне, про гандбол. Из всей его длинной тирады, я уяснил, что у меня спину ломит и что-то с головой, и ещё что-то про клей «Момент». Надо было взять у пионеров «Linkin Park». Васильев продолжал высказывать свои мысли по поводу какого-то сурка (или бурундука) из мультика, а потом вообще начал opaть: «SOS!!! SOS!!!»
Я выключил плеер. В это время женщина уже принялась отчитывать очередную жертву по поводу плохой постановки. Жутко хотелось курить.
- А теперь про погоду. Погода завтра будет вроде бы хорошей. Так что всем спокойной ночи. Кто хочет взять отпуск, подойдите ко мне.
Я встал, потянулся, и, пропустив какую-то девушку, вышел на улицу. Было уже довольно темно. DJ объявил последнюю песню. Закурив сигарету, я прошёл под козырёк КПП. Сделав ещё несколько тяжек, я бросил недокуренную сигарету в урну и медленно пошёл в отряд. Каждый мой шаг гулко отзывался в моих ушах.
До меня доносились детские голоса. Но я привык уже к ним настолько, что мне было всё равно. Дискотека подходила к концу. Я подумал, что за этот месяц ни разу на ней не побывал. Хотя я понимал, что это к лучшему. Не хотелось ещё в чём-то разочаровываться.
Дорога, по которой я возвращался к себе в вожатскую, была из асфальта. Асфальт был весь в трещинах, а в трещинах прорастал мох. Создавалось впечатление, что этой дорожке больше лет, чем мне. Скорее всего, так и есть. Вдоль дороги росли деревья, по-моему, это была липа. Свернув на тропинку, выложенную из каменных блоков, я закурил сигарету. Это было не по правилам этого места, но мне было уже наплевать на правила, я сам был правилом.
На меня медленно надвигалось здание. Оно было трёхэтажным. В окнах ещё горел свет, но я знал, что очень скоро здание будет утопать во мраке, и я точно знал, что третий этаж утонет в темноте первым. Я закрыл глаза, что-то менялось. Территорию заполняла тишина. Она заливала землю, заполняла каждую трещинку и выбоину. Этот процесс был похож на момент, когда коньяк медленно заполняет бокал. Я так давно не пил коньяка, про оливки и лимон я вообще даже не вспоминал.
Я жил на третьем этаже, но перед тем, как подняться, я дождался вожатых других отрядов, которые жили в этом здании, просто на других этажах. На улице уже не было детей, остались только воспитатели и охрана. Ко мне подошёл парень, лет двадцати:
- Как работа, не спёкся ещё?
Когда он произносил фразу, плечи его непроизвольно дёрнулись. Роста он был среднего, одет был, как и все воспитатели, в рубашку и шорты. Рубашка была бежевого цвета и расстегнута на первую пуговицу, так, что на шее можно было заметить серебряную цепочку.
- Работа, как работа. Сам не знаешь, что ли. Правда, утром ходил купаться, вода тёплая, кайф.
- Мы сейчас пойдём, после обхода. Не хочешь с нами?
- Нет, не люблю плавать ночью.
- Как хочешь, ладно, пойду отряд укладывать. Скоро обход, опять орать будут, что никто не спит. Сам знаешь, у нас во всём виноват воспитатель. Даже в том, что лампочка перегорела.
Он развернулся и направился к центральному входу в здание. Вход вёл на первый этаж, на котором располагался его отряд.
- Спокойно ночи...
Фигура махнула рукой в знак прощания и скрылась в дверном проёме. Я докурил очередную сигарету. И пошёл к входу в свой этаж.
Поднявшись по ступенькам, я услышал голоса пионерок. Свет в коридоре уже был погашен и палаты закрыты, но в некоторых из них ещё горели лампы. Я прошёл сквозь холл, в центре которого стоял разложенный стол для настольного тенниса.
Ключ от вожатской, как и многие другие воспитатели, я носил на шее, чтобы не потерять его. Вожатская была не заперта. Я открыл дверь и включил свет. Комната была не большой. Слева, прямо от входа вдоль стены, стоял полуразрушенный шкаф, в котором лежала сумка с вещами. Чуть дальше стояла заправленная кровать. Посередине комнаты стоял стол, на котором стояла самодельная пепельница, расческа, зарядное устройство для телефона, пара ручек и пустой стакан. Справа от входа находилась раковина с отвинченным краном. Чуть дальше была перегородка, за которой стояло большое кресло. Подоконник был заставлен всякими вещами, которые нельзя было классифицировать из-за занавесок. Маленькая рама окна была открыта. Я подошёл и закрыл её, потом сел на кресло, достал из-под стола бутылку воды и налил себе полный стакан. У меня промелькнула мысль, что я не первый, кто вот так сидит за этим старым столом и далеко не последний.
За дверью послышались шаги. Потом раздался робкий стук. Я повернул голову в сторону двери.
- Можно?
Голос был детским. Я уловил в нём сонливость.
- Входи, не заперто...
Дверь приоткрылась и в комнату вошла девушка четырнадцати лет.
- Скажи вожатому, чтобы он успокоился. Ходит и орёт на всех подряд. Достал.
- Что я ему могу сказать, он вожатый, он лучше меня и тебя знает, как надо укладывать детей. Кстати, ваш отряд считается самым дисциплинированным в лагере, так что грех жаловаться на человека, тем более что он твой вожатый!
Я сделал ударение на последнее словосочетание. Девушка не шелохнулась, и продолжа тупо на меня смотреть.
- Я поговорю с ним. Иди и ложись.
- Почему ты не стал нашим вожатым? Ты ведь лучше чем этот.
Девушка дёрнула шеей.
- Потому, что я подмена! Если он сейчас тебя услышит, то, поверь, он сильно обидится. Он вожатый, поверь мне, он очень хороший вожатый. Таких сейчас редко встретишь. Зря ты так о нём.
- Мне всё равно.
Она развернулась и закрыла дверь. Буквально через минуту дверь открылась снова. В комнату вошёл молодой человек. В это время я изучал строение самодельной пепельницы. Это была пустая бутылка из-под воды, объёмом примерно 0,5 литра. Горлышко у бутылки было отрезано и помещено в бутылку верх тормашками. На дне этой конструкции лежало несколько бычков и одна использованная спичка.
- Чего она тебе говорила?
- Да так, жалуются. Забей.
- На что хоть жаловалась, небось на то, что косметику отобрал?
Я подумал, что быть вожатым занятное дело. За окном уже светила луна.
- Да нет, на то, что ты кричишь, спать им мешаешь.
- Нечем не угодишь. Да, тут с тобой заместитель директора хотела поговорить, что-то на счёт того, чтобы ты снова встал на отряд.
- Я же сказал, что не встану. Одно и тоже каждый день. Ей не надоело.
- Я точно не знаю. Может что-то другое. Она сказала, что зайдёт вместе с обходом.
На улице вспыхнули фонари. Значит, охрана пошла на обход. Парень вышел из комнаты. Он и вправду был хорошим вожатым.
Я взял полотенце, снял носки. Душ располагался чуть дальше по коридору. Я захлопнул за собой дверь и закрыл её на щеколду. Раздевшись, включил воду. Горячая вода пошла из крана где-то минут через пять. В душевой уже было жарко. Плитка кое-где отвалилась, обнажив серую массу бетона. Я взял чей-то шампунь, намылил голову и смыл пену. Постояв ещё немного под горячей струёй воды, я завинтил кран. Вытерся полотенцем и, открыв дверь, вышел из помещения. По дороге в свою вожатскую, я выключил свет в душевой.
Когда я заходил в свою комнату, в другом конце коридора начал мелькать «фонарный зайчик». Обход уже пришёл. Я быстро надел новые носки, натянул свежую футболку и вышел в холл. Там уже стояло несколько охранников и пара воспитателей, облокотивший о стену, в противоположном углу, стояла заместитель директора. Она была одета в джинсы и джинсовку. Вообще она была вся джинсовой. Медленно оторвавшись от стены, она направилась в мою сторону. Я понял, что сейчас будет не очень приятный разговор.
- У меня к тебе есть предложение. Хватит прозябать в подмене, такой талант пропадает...
- Я не хочу вставать на отряд! Что, я плохо выполняю свои обязанности?
- Мне всё равно, но директор хочет, чтобы ты взял себе третий отряд.
- Я не хочу вставать на отряд, что у них там, дисциплина плохая?
- Нет, просто их там всего двое, нужен третий!
- Но почему именно я, я что, самый левый. У нас в подмене куча парней!
- Я же сказала, директор хочет, чтобы встал ты. С завтрашнего дня принимай отряд.
- Это похоже на ультиматум.
- Это и есть ультиматум.
Она развернулась и пошла за уже уходящими охранниками.
Я стоял посередине холла. Я не знал, чего я хочу. В этот момент я думал о том, что сейчас на даче ребята жарят шашлык и пьют холодное пиво и холодную водку. До моего правого плеча кто-то дотронулся. Это была та самая пионерка, что заходила ко мне сегодня вечером.
- Я всё слышала. Вся наша палата слышала. Ты никуда не будешь вставать. Ты останешься с нами.
- Жизнь вообще странная штука... Иди спать.
Я развернулся и направился в холлушку. Я постучал и открыл дверь. В комнате сидели две девушки. На столе были разложены конфеты и пара пачек печений.
- Ну что, переселяешься?
- Да...
- Чаю хочешь?
- Нет, я сегодня никуда не пойду, спать хочу.
- Ладно, спокойной ночи...
Я вернулся к себе в вожатскую, выключил свет, закурил сигарету и лёг на кровать. Докурив, я кинул бычок в пепельницу и, перевернувшись на другой бок, уснул.


Мне снилось, что я плыву. Я находился где-то на берегу Чёрного моря. Повернув голову, я увидел каменистый пляж. На берегу стоял кто-то, кто-то очень знакомый, весь в белом и в чёрных очках. Он помахал мне рукой, я повернул голову и поплыл. Я постепенно удалялся от берега всё дальше и дальше, до тех пор, пока не понял, что больше не различаю ничего, кроме синего горизонта.

In the end.



- Я боюсь, что не вернусь больше сюда.
- Нет, ты приедешь. Ты вернёшься.
- Я не знаю, в твоих словах столько уверенности!
- Зато я знаю, поверь.



(с) сперто из блогов

[Электровеник]

Не полностью о лагере. Но моё.

Высшая мера.
Она вышла из своего кафе в утреннюю пустоту улицы. Ровно восемь шестнадцать. Ровно минута с того времени, как она должна была прийти в кафе. Теперь у неё было целых сорок четыре свободных, и, куда их сейчас деть, она попросту не знала. И она просто пошла.

Она шла по улице так же, как шла обычно по жизни – чёткими, выверенными шагами, как нож по миллиметровой бумаге. Казалось, она просто не может сделать шага в сторону, потому что за ним обязательно последует расстрел – высшая мера, к которой она приговорит себя сама.
В её жизни просто не должно было быть никаких эксцессов. Уже почти пять лет она жила по одному распорядку. Ровно в шесть сорок подъем, пробежка, тренажёры. В семь двадцать макияж. В семь пятьдесят, и ни секундой позже, - она обязана была выходить из дома.
Её никто нигде не ждал, но в восемь пятнадцать она неизменно заходила в одно и то же кафе, заказывала двойной моккачино и шоколадный маффин, брала в руки свежий номер «St.Petersburg Times» и, казалось, уходила ненадолго в себя. Но ровно без пяти минут девять к ней подходила её официантка, изящным движением руки опускала на столик блюдце со счётом и отходила на почтительное расстояние, как полагается по официантскому этикету – чтобы не мешать клиенту расплачиваться. Она всегда оставляла в этом кафе одну и ту же сумму – стоимость кофе и маффина плюс чаевые. Ровно тридцать процентов и ни копейкой меньше. Официантка забирала деньги, говорила ей «До встречи» и провожала глазами.
Сегодня официантка, не дожидаясь её заказа, объявила ей, что шоколадные маффины не завезли, и не будет ли посетительнице угодно что-нибудь другое. Но та лишь встала и вышла из кафе. Другого она не хотела. Другого для неё не существовало.

Итак, восемь шестнадцать. Привычный ритм жизни был нарушен, пожалуй, в первый раз с того момента, как она сама себе его установила. Пять лет назад, когда поступила на математический факультет государственного университета.
Математику она не любила с начальных классов. Но, пытаясь доказать что-то то ли себе, то ли другим, получила аттестат с отличием и пошла изучать высшую математику. Высшую – звучало примерно также, как «высшая мера». Странная параллель, игра слов, на которую она не могла позволить себе обратить внимание. Слова не были её специальностью, а, значит, они для неё не существовали.
У неё была такая странность – она делала лишь то, что хотела, а хотеть она могла лишь то, что для неё существовало. Или наоборот – понять этого не могла даже она.

Восемь двадцать. Даже не сесть в сквере с газетой, естественно, она забыла её взять. Она подняла голову и не поверила своим глазам. Он.
Его видеть она точно не хотела. По крайней мере, не сегодня. Тем более, не сегодня, когда всё и так идет не по плану. Он для неё не существовал почти пять лет, и она искренне надеялась, что мир достаточно велик, чтобы не заставить его существовать вновь.
Когда-то давно она была простой школьницей. Да, слегка амбициозной, с претензиями к себе, но, в общем-то, казалась окружающим нормальным человеком. Она не загоняла себя в рамки цифр, любви к которым не питала, и предпочитала им живое общение и вообще слова. Слова устные и письменные были частью её жизни, она обожала задушевные разговоры с подругами, секретики с матерью и игру с малышами. Она всегда была активисткой и помощницей завуча по воспитательной работе. Дети её любили, и она отвечала им взаимностью. Ей прочили работу вожатой, и, закончив школу, она сдала экзамены в педагогический вуз, и, не дождавшись результатов, уехала работать в лагерь. Место для неё, естественно, было найдено.
Она с детства пыталась забыть своё полное имя, заменяя его коротким «Тина». Вожатая Тина. Звучало, и дети её запоминали.
Он работал в этом лагере уже два года и дослужился до звания старшего вожатого. Он думал, что имеет право на всё, и поэтому называл её полным именем, что приводило её в неистовство. Он ей безумно нравился, он отличался от всех мужчин, которые окружали её раньше – бывших одноклассников, тупые шутки которых не вызывали даже тени улыбки, лысеющего пьяноватого соседа, который каждый вечер пялился из окна та то, как она возвращается домой… Он был другим, в разговоре с ним она чувствовала себя, в конце концов, слабее и женственнее, чем казалась окружающим. Но она не желала себе в этом признаться, и поэтому просто делала вид, что бесится, когда он обращался к ней с самыми дежурными фразочками. Называя её полным именем.

– Теона, не забудьте, что в тихий час сегодня планерка.

Теона. Она не верила в Бога, поэтому имя это носить не хотела. Но ему она прощала даже это, хотя, по сути, могла не прощать. Ибо просить прощения мог только близкий человек, а он им не был. До поры до времени.
Последняя дискотека дала младшим вожатым немного свободы. Пока дети развлекались, им было разрешено отдохнуть и заняться всем, чем угодно. Она еще не знала, что для неё расставлена ловушка, и легко попалась в неё. Какая свобода без алкоголя? Дискотека длилась три часа, и девушки спокойно наслаждались огнём костра и бутылкой вина на троих. А потом пришла администрация в лице старшего вожатого и объявила, что они будут наказаны.
Наказание первой должна была нести она. Он сделал вид, что схватил её за руку и повёл к директору, а, на самом деле, они пришли в его комнату в общежитии. Её разморило от алкоголя, поэтому она даже не боялась и не кричала. Больно не было, только чуть-чуть странные ощущения. А потом приятное тепло по всему телу и радость оттого, что не надо спать в вожатской и всю ночь прислушиваться к шуму в коридоре.
Наутро он попытался поцеловать её. Но опьянение уже прошло, и она инстинктивно оттолкнула его. Он удивился и произнёс лишь два слова. Те два слова, которые определили её жизнь.

– Как ребенок.

Она не желала быть ребенком. Спешно натянув сарафан, она в последний раз посмотрела ему в глаза и вышла из общежития. Приехав в город, она забрала документы из педагогического и поступила на высшую математику. Она больше не желала иметь ничего общего с детством. Такого понятия для неё больше не существовало, равно как и его.
Математика оградила её от нежелательных социальных контактов, математика стала всем её существом, и вскоре точность и чёткость стали её девизом, как были они девизом высшей.


Он шел ей навстречу, но заметил её еще издалека. Пока она находилась на безопасном расстоянии, он разглядывал её, как смотрят на новый экспонат в любимом музее. Она изменилась за эти пять лет, и это было заметно даже с расстояния от Луны до Земли. Походка её стала жестче, и уже не скажешь, что это младшая вожатая Тина бежит на планёрку. Впрочем, так уже давно и не было.
Почувствовав взгляд в упор, она остановилась. Он. Его видеть она не хотела, тем более, сегодня. Но было уже поздно делать вид, что она его не заметила. Случайная встреча глаз обязывает к продолжению беседы, даже, если она оборвалась пять лет назад. Он и продолжил.

– Привет.
– Здравствуй.
– Теона, ты, видимо, не узнала меня, моё имя…
– Не утруждайся представляться. По одному лишь обращению узнала, – перебила она его на полуслове, так и не услышав имя, которого для неё не существовало пять лет. – Скажи, чего ты хочешь?
Он очень удивился и в тот же момент понял, что хочет её. Не ту девочку-вожатую из прошлого, а именно её, женщину, чью силу он почувствовал с первого её слова.
– Рад тебя видеть через столько лет. А ты не изменилась, остаёшься всё такой же очаровательной. Как ты? Учишься еще, или уже нет? Как мама? Как жизнь вообще?

Ему было необязательно знать, что мама умерла в то лето, когда она забрала документы из педагогического института. Он бросал сотни ненужных вопросов, дежурных комплиментов, как будто заново пытался ей понравиться. Она не ответила ни на один его вопрос, лишь учтиво приподняла вверх уголки губ и задала свой вопрос снова:
– Так чего ты хочешь?

И он принялся рассказывать о своей жизни, о лагере, о детях. О сокращении в штате и о том, как несправедливо, что выгнали именно его. И он уже три года не может найти себе постоянной работы. И эта встреча с Теоной, видимо, судьбоносна, потому что именно сегодня он просто так слонялся по улицам, в надежде попасть под какой-нибудь утренний трамвай.
Она слушала его и с каждым словом всё больше понимала, как жалок и ничтожен на самом деле тот, кого она когда-то считала отличным от всех. Она не смогла бы соврать, если бы он спросил, насколько он изменился. Ей было противно, но она слушала всю его исповедь, потому что нужно было занять время. Ровно без пяти девять она вновь подняла уголки губ, и он тут же замолчал.
– Прощай, мне надо идти.
От кафе до остановки девятичасового автобуса идти было ровно пять минут. А от этого сквера – три. Но она решила оставить в запасе две минуты, чтобы прийти в себя. Он промолчал, видно, даже не понял, что она уже уходит. Лишь проводил её глазами и повернулся к дороге, чтобы перейти её в неположенном месте – просто потому что захотелось перейти.

На часах было девять ноль две. Она еще не припоминала случая, когда автобус опаздывал. Мимо остановки промчалась скорая с включёнными мигалками и исчезла за поворотом. Автобуса так и не было.
– Скажите, а что случилось там, за углом?
– Да ничего, девушка, не волнуйтесь. Там парень какой-то под автобус попал.