[X] Помощник

[vvk]

Из блога (просто понравилось)

Есть такие события в жизни: когда они происходят, ты понимаешь, что "все, больше никогда! Ни-ког-да, слышите!", а потом проходит время, и ты понимаешь, что всей душой снова этого хочешь.
Вот так и я: отработав прошлым летом смену в качестве воспитателя-вожатого в детском лагере, зареклась: больше ни-ни. Ага, да. Вот, снова решила ехать и в этом году.
Почему - непонятно. Я всю жизнь думала, что не люблю детей, правил и заборов, добровольно-принудительных развлекушек, приторно комфортной природы... И тем не менее снова еду вожатствовать. Просто тянет.
Может, потому, что лагерь - это единственное место где:
= сон - это высшая награда вожатого, даже если это 15 минутный блиц-дрём ;)на лавочке возле корпуса
= голос - это вожатское все, но тем не менее его мало кто бережет
= за обедом я с удовольствием ем даже.. да все ем, потому, что энергию нужно откуда-то брать
= нарушается закон сохранения этой самой энергии, потому, что вожатые ее генерируют из ничего, а ничего ее генерирует из вожатых
= я моментально научиваюсь петь-вышивать-танцевать-играть в футбол-вести викторины-чинить тумбочки-открывать шампанское-шить костюмы-бинтовать пальцы-делать бодиарт-мирить друзей-играть в кысьбрысьмяу-накрывать столы-рисовать карикатуры-
лепить из пластелина-
лепить чушь-
лепить иллюзии...
= можно в третьем часу ночи, после вожатских репетиций, рискнуть отправиться купаться на ногомойку
= и обнаружить там еще пару таких же экстремалов
= мы бродим по территории по ночам и пишем сценарии мероприятия, а наутро, дописав, забываем, где их оставили, и ставим старые как мир сказки
= услышав от мерзкой директрисы "ты такая же как они", в разговоре про свой "дыбильный" отряд, я горжусь, а не расстраиваюсь
= за полтора часа до подъема вожатые лезут купаться в бассейн, и не попадают туда, промахиваясь в попытке нащупать ногой лестницу, отчаиваются сделать это, и прыгают в бассейн...в котором не оказывается воды
= любой из сотрудников и детей может быть таким, каким хочет быть. а не "собой, какой он есть" )

[vvk]

Утопия

...Проснулся я оттого, что Вовик – сосед с верхнего яруса кровати, снова обоссался. Несмотря на толщину матраса, он всегда каким-то образом умудрялся промочить его насквозь. Какой уж тут сон…
Я на ощупь надел трико и футболку. Осторожно поводя под кроватью босыми ногами, нащупал сандалеты, и, взяв их в руку, пошел к выходу из палаты. Так и есть: Игорек, наш вожатый, где-то гулял. Я даже предполагал где, а вернее у кого, но это, в общем-то, не мое дело.



Вздохнув облегченно, вышел в ночь.
Лагерь был безлюден: под луной можно было разглядеть полоску земли, закатанную в асфальт: место утренних, самых ненавистных, линеек. Мне не туда: надев сандалии, я иду к реке. Страшно, конечно – вдруг застукают, но мысли совсем о другом: вспоминаю, как в таком вот предрассветном тумане мы с дедом шагаем на рыбалку. Мог бы и сейчас с ним идти на рыбалку. И чего меня занесло в этот лагерь, а?
Река совсем близко и от этого места еще веет опасностью разоблачения моего побега, а потому я сразу сворачиваю направо: к дыре в заборе, которую заприметил уже давно: наши пацаны днем бегают туда покурить тайком или просто побродить по лесу. Дыру регулярно забивают досками и эти доски так же регулярно вновь вырывают.
Выбираюсь на волю. Прохладно, ноги все промокли от росы. Я чувствую себя преступником, и зубы немного стучат. Вода в реке, днем такая теплая, кажется сейчас черной и холодной, как лед.
Останавливаюсь в нерешительности: может вернуться? Но в этот момент замечаю огонек костра. Ни фига себе! Неужели кто-то из «лагерных»? Мне страшно, но очень любопытно. Подхожу ближе, и вижу фигуру взрослого, сидящего у костра ко мне спиной. Тут же поворачиваю назад. Но сидящий неожиданно оборачивается. Боже, это Игорек!
Я уже готов сорваться, но его голос буквально приковывает меня к месту:
– Стой!
Я застываю, как вкопанный. Не соображаю, что ему меня не видно, разве что силуэт. Наверное, мог бы убежать, несмотря на окрик, но стою. Что за характер у меня, а? Почему не бегу?
Игорек приближается, я вжимаю голову в плечи. А он говорит неожиданно мягко:
– Замерз? Пойдем к костру!
Ноги у меня как деревянные, совсем не гнутся. Я иду за ним, словно автомат, пытаясь вообразить, какие кары сейчас посыплются на мою голову.
Но вместо кар Игорек подвигает деревянную чурку к костру, и усаживает меня на нее. Говорит абсолютно спокойно:
– Мне вот тоже не спится. Печенки жарил. Хочешь?
Не в силах вымолвить хотя бы слово, я разламываю негнущимися пальцами теплую картофелину и впиваюсь в нее зубами. Вкуса не чувствую.
– Съедобно?
Киваю на всякий случай.
Игорек смеется:
– Жень, да не бойся ты. Хотел бы я тебя наказать, уже наказал бы.
Я снова киваю: Игорек – вожатый хороший, добрый, но наказывать умеет, если надо, это мы все уже уяснили.
А он продолжает:
– Ты же из моего отряда, если расскажу, что застал тебя ночью мне же и выволочка будет. Не бойся, никому не скажу. Сам хорош (он вздохнул): уперся ночью в лес, вас без присмотра оставил…
Я смотрю на него с безмерным удивлением. Говорю осторожно:
– Это из-за Вовика, он снова обоссался.
Игорек улыбается:
– Да, это важная причина. Я завтра свожу его к медикам, а к следующей ночи положу на нижний ярус. Вот и решится проблема.
И тут мне вдруг становится так хорошо и тепло у этого костра, что даже слезы на глаза наворачиваются.
– Вы это… Извините меня, что сбежал. Я не хотел, случайно получилось…
Он глядит на меня как-то странно и спрашивает неожиданно:
– А можно я тебе задам вопрос, который меня очень мучает?
Я заморгал. Так со мной еще никто из взрослых не говорил. Даже дедушка.
– Понимаешь, – продолжает он. – Я ведь тоже когда-то был мальчиком вроде тебя, и тоже бывал в летних лагерях. Многое мне там не нравилось: дисциплина, подъемы по утрам, разборки в палате с другими ребятами после отбоя… Ну, ты понимаешь?
Киваю.
– Думал тогда: вырасту, и обязательно придумаю, как без этого всего обойтись. И вот понимаешь… вырос, а как все это изменить – не знаю. Хочется к вам по хорошему, по доброму, но ведь тогда уважать никто не будет, упадет дисциплина и лучше никому не будет. Да и я – всего лишь вожатый, а не директор лагеря… Но хочется что-то придумать. Ну… теоретически.
– Придумали?
– Да нет, думаю пока, потому и спрашиваю…
И тут (что на меня нашло?) я ему такое загнул, что он аж примолк.
– В общем так, – говорю, – во-первых, в правильном лагере не должно быть больших палат, а комнаты, как в гостинице, хочешь – один живи, хочешь – с другом или с двумя друзьями. Во-вторых, никаких подъемов и отбоев: каждый встает и ложится, когда хочет. И в столовую тоже приходит, когда хочет – пусть там кормят круглосуточно. Дискотеки – до утра. И еще это… комп и телик в каждой комнате.
Игорек в ответ рассмеялся:
– Ну… Тогда это будет уже не детский лагерь, а санаторий. Взрослые ведь примерно так и отдыхают.
– Ну да. А нам почему нельзя?
– Потому что вы… еще дети, – сказал он неуверенно.
– А дети не люди что ли?
– Люди. Только еще маленькие, неорганизованные.
– Можно подумать вы организованные…
Сказал, и тут же пожалел об этом. Он ко мне как к человеку, а я…
Но он не обиделся:
– Наверное, ты прав. И вам, и нам, взрослым, хочется свободы. Только мы свою свободу уже научились сами для себя ограничивать, а вы еще нет. Вот мы вас и… учим.
Он вздохнул, и продолжил:
– Утопия, которая невозможна. На то она и утопия.
Что значит «утопия», я узнал только через много лет.

Игорек сдержал свое слово: о моем побеге никто не узнал.
А через неделю случилась трагедия: он утонул. Так и не выяснили, как это случилось: просто он пропал и все. Только через несколько дней в лагерь просочились слухи, что выловили тело ниже по течению. Этот случай стал одной из самых больших трагедий моего детства.

Я поступил в педколледж и на практику поехал работать вожатым в лагерь. Там я сразу осознал и важность дисциплины, и необходимость ограничения свобод. Все так, но вот ночной наш разговор с Игорьком никак не шел у меня из головы. Частенько мне казалось, что он все-таки что-то придумал, но вот рассказать никому не успел.
И вот однажды, когда мне не спалось ночью, я вышел из палаты и пошел к реке через знакомую дырку в заборе. Нашел место на берегу со старым костровищем, развел огонь и долго сидел в задумчивости, пока в углях зрела печенная картошка. Неожиданно сзади послышался шорох, и я каким-то шестым чувством угадал, что там кто-то есть. Повернувшись, разглядел детский силуэт. Прежде чем подумать что-то, крикнул:
– Стой!
Силуэт испуганно застыл, а я поднялся и медленно пошел в его сторону.

В голове при этом вертелось только одно слово: утопия.